Суверенитет — это IT
Очевидно, что в XXI веке понятия независимости и зависимости носят совсем иной характер, нежели раньше. Если сто лет назад все действующие государства были относительно суверенны, неспособные защитить свой суверенитет народы не имели государственности вообще, а по итогам распада колониальной системы зависимость и независимость определялись наличием долгов и присутствием иностранных баз, то теперь к ним добавился новый, ещё более важный момент — архитектура данных.
Государство может иметь флаг, армию и парламент, оно может даже не иметь долгов, но если его логистика, государственные реестры, платёжные системы и коммуникации работают на чужих протоколах и хранятся в чужих облаках, то его независимость условна. Ведь государство обладает достаточными ресурсами и инструментами, чтобы получить доступ к любой информации, хранящейся на своей территории, или заблокировать её транзит.
Цифровой суверенитет — это не лозунг. Это огромная работа, требующая колоссальных финансовых и научно-технических ресурсов, итогом которой становится суверенитет над внутренней IT-экосистемой: стандартами обмена данными, логистическими платформами, системами идентификации, государственными сервисами и инфраструктурой хранения информации.
Новый империализм — IT-империи
По мере разочарования человечества в глобалистской утопии «конца истории» и следующей из этого реставрации суверенизма и империализма борьба за влияние в мире превратилась в борьбу за цифровой контроль. Переворот в Киеве в 2014 году и последовавшие за ним ухудшения российско-украинских отношений почти сразу вытеснили из Украины популярные российские соцсети и онлайн-сервисы, такие как «ВКонтакте» и «Яндекс».
Государственная же система «Дія», продвигавшаяся как суверенный IT-продукт, на деле хранит информацию на американских облаках, а создавалась с участием американских, европейских, израильских и даже японских партнёров. То есть в суверенность «Дії» можно верить только, если под суверенитетом понимать отдалённость от России. В остальном IT-системы Украины полностью контролируются извне.
Прежде всего речь идёт, конечно же, о США. Хотя в 2014 году речь шла об интеграции в ЕС, Украина стала, пожалуй, самым красноречивым примером, когда империализм принимает форму конкуренции за право строить цифровые системы на территории других государств.
Нравится нам это или нет, но если страна не создаёт собственную архитектуру и уникальную систему, то их будут создавать внешние игроки. Тем временем с программным кодом приходит политическое влияние. И выход из такой ситуации один — развивать собственные научно-технические возможности. Иных рецептов суверенитета в новом мире нет.
Российская модель: цифровой суверенитет
2014 год и международные санкции поставили Кремль перед осознанием факта, о котором там не задумывались: РФ оказалась полностью зависима от зарубежных IT-протоколов и систем. Угрозы отключения России от системы SWIFT, в частности, сделали невозможным полномасштабный силовой сценарий в Украине.
Кремль оказался вынужден пойти на бесчисленные компромиссы и проявлять гибкость, граничащую со слабостью, пока не выстроил более-менее независимый IT-контур. На это ушло 8 лет, но успехи, при всей комичности таких проектов, как мессенджер Max, сомнения не вызывают.
Зато Россия, осознавшая потенциал IT как инструмента империализма, теперь активно продвигает собственную модель цифровой инфраструктуры на постсоветском пространстве. Суть этой модели — создание относительно закрытых национальных систем, связанных между собой, но не зависящих от западных платформ.
Речь идёт не только о государственных сервисах, но и о стандартах логистики, системах идентификации товаров, платформенных решениях для таможни и транспорта. Через механизмы ЕАЭС решения постепенно внедряются в соседних странах.
По сути речь идёт о строительстве внутри постсоветских стран закрытого цифрового контура на основе российских систем, где транзакции и логистика работают по собственным правилам.
И тут важно запомнить два ключевых имени: Александр Галицкий и Алексей Нащекин. Роль и личность Александра Галицкого мы обсуждали в публикации «Когда самоубийство становится политикой. Глобальный контроль, гибридная война и раздвоенность России».
Галицкий был архитектором российского IT в эпоху открытости. Он строил системы, ориентированные на транснациональные протоколы учёта и контроля. Приход в РФ SWIFT, Visa, MasterCard и, конечно же, штрих- и баркодов от GS1 — всё это результат деятельности Галицкого. Она была максимально эффективной, однако столкновение РФ с Западом по украинскому вопросу обнажило максимальную уязвимость РФ.
Алексей Нащекин — это антипод Александра Галицкого с профессиональной точки зрения. Если Галицкий интегрировал Россию в мировые системы, то Нащекин — автор идеи закрытой внутренней архитектуры. Архитектуры IT как основы суверенитета. Наиболее известный проект Нащекина — система «Платон», вызвавшая протесты водителей грузовиков. Причина — уровень контроля за водителем, превышающий даже требования аналогичных западноевропейских систем.
Между тем, именно этот уровень контроля так нравится в проектах Нащекина российской власти. А поскольку капитал всегда стремится к росту вглубь и вширь, то вчера суверенизирующие РФ проекты в своём экспортном варианте сами становятся инструментами цифрового империализма. Подконтрольной Нащекину компании «Телематика» были отданы разработки логистических систем, агрессивно продвигаемых через структуры ЕвразЭС в качестве единых протоколов. И если верить бишкекским сплетням, то именно против проектов «Телематики» готовился несостоявшийся майдан.
Китайская модель: инфраструктура и стандарты
Китай — другой пример цифрового суверенитета. Впрочем, он действовал по иным схемам. Сам по себе китайский интернет развивался как проект суверенный, за «Великим китайским файерволом». Интеграция в мировые IT-системы всегда предполагала двухконтурность — внешнюю, согласно общепризнанным протоколам вроде тех же GS1, и внутреннюю, закрытую для системы глобального контроля.
Китайские стратегии строительства инфраструктуры, транспортных коридоров, телекоммуникаций и облачных решений работают в рамках инициативы «Пояс и путь» — цифровые платформы часто приходят вместе с инвестициями в дороги, порты и логистические центры.
Вот и выходит, что интересы российского и китайского цифрового империализма сталкиваются в странах Средней Азии. Особенно в транзитном Кыргызстане, ведь речь идёт в первую очередь о стандартах транзита и цифровых протоколах обработки грузов.
Вот и получается, что для Бишкека и других стран региона выбор платформ — это не просто технологическое решение. Это выбор будущей сферы влияния одной из цифровых империй. При этом Китай ушёл далеко вперёд в сфере технологий, а Россия оказывается куда более понятным партнёром.
Центральная Азия как поле цифровой конкуренции
Хорошим примером этой новой реальности стала Средняя Азия. Здесь государства относительно молоды, а цифровая инфраструктура во многом ещё формируется. Это делает регион идеальной ареной для конкуренции IT-экосистем.
Особенно показателен Киргизстан — республика, имеющая на постсоветском пространстве статус «революционной». Ни одна из бывших советских республик не знала такого количества цветных революций. И вот, наконец, система «отрицания отрицания по-киргизски» дала первый сбой. В отставку был отправлен глава ГКНБ Камчыбек Ташиев, о котором в его дуэте с президентом Садыром Жапаровым говорили: «не первый, но и не второй».
Отставку главы силового ведомства связывают с неудачной попыткой политической дестабилизации с прицелом на новую революцию. Ибо все цветные революции, как известно, зарождаются в коридорах и кабинетах органов госбезопасности. И по какой бы траектории страну ни понесло, именно эти органы получают максимум власти.
Однако, как бы там ни было, уход «смотрящего по стране», сломавшего хребет организованной преступности (последняя десятилетиями определяла жизнь в стране и финансировала все майданы), обострил борьбу внешних игроков за влияние на страну. И хотя внешне всё выглядит так, будто речь идёт о привычных внутриполитических распрях, под поверхностью идёт другая игра — борьба за контроль над транзитными и логистическими системами. Ведь Киргизстан — это прежде всего главный хаб большой евразийской логистики. Именно через Киргизстан идут на запад китайские товары и грузы.
Современная логистика — это давно уже не только грузовики и дороги, но прежде всего IT. Ведь потоки необходимо контролировать. И это не только таможни и проверочные блокпосты, но прежде всего системы отслеживания, цифровые декларации, стандарты маркировки и платформы обмена данными. И чем дальше, тем больше появляется и цифровой надстройки вокруг перемещения грузов в реальном мире.
Вот и выходит, что тот, кто пишет протоколы, — контролирует и саму систему торговли в не меньшей степени, чем владельцы грузов, грузовиков, рынков сбыта, охранные структуры, обеспечивающие безопасность потоков. Без них система остановится, и ни один груз не пересечёт ни одну границу. Даже не проедет мимо постового гаишника.
Киргизстан, живущий за счёт логистики, но не располагающий возможностями для создания собственных IT-систем, оказался ареной борьбы западных, российских и китайских производителей алгоритмов и приложений учёта и контроля. И эта борьба всё больше влияет на политическую жизнь в стране.
Садыру Жапарову может казаться, что, сбросив с плеч своего «ермака», он обретает всю полноту власти, но на самом деле он оказывается всё более зависим от борьбы Москвы, Пекина и коллективного Запада за продвижение своих людей на руководящие позиции. И эта борьба рано или поздно похоронит самого президента Жапарова, как президента Януковича похоронила борьба за подписание договора с ЕС и ТС.
Технологии как инструмент влияния
Ключевую роль в этой новой геополитике играют частные IT-компании. Они становятся своего рода технологическими экспортёрами суверенитета.
Хороший пример — российская компания NtechLab, известная своими системами распознавания лиц. В 2015 году они даже победили Google во всемирном конкурсе подобных систем MegaFace, активно продвигаемых на внешних рынках, включая, например, Ближний Восток. В частности, покупателем системы FindFace стало правительство Ирана. В настоящий момент, после того как Иран купил лицензию и установил ПО в 2019–2021 годах, ему не требуется постоянная связь с разработчиками или внешними серверами для работы распознавания лиц. Система размещена на иранских серверах и работает автономно и, по мнению экспертов, сыграла ключевую роль при подавлении протестов накануне войны.
Кстати, учредители фирмы Артём Кухаренко и Александр Кабаков выступали против сделки, но к тому моменту контроль за активами компании уже находился в руках «Ростеха». Вскоре они вообще покинули руководство — их проект отказа от госконтрактов и релокации всей фирмы тоже не нашёл поддержки нового руководства. В настоящий момент оба бизнесмена находятся за границей. Значит ли это, что какие-то бэкдоры и баги иранской системы теперь находятся в руках Запада — сказать трудно. Очевидно, что там как минимум понимают архитектуру системы, а значит и её уязвимости.
Может так получиться, что Иран, попытавшийся построить цифровую крепость с помощью российских технологий, может оказаться в ситуации, когда «чёрный ход» в эту крепость хоть и спроектирован в Москве, а чертежи этого хода уже изучены в Лэнгли или Тель-Авиве, поскольку архитекторы уже находятся там.
Впрочем, не будем гадать на кофейной гуще. Просто отметим, что подобные технологии — не просто программное обеспечение, а элементы инфраструктуры безопасности, которые могут интегрироваться в государственные системы управления. А значит, граница между коммерческим IT-экспортом и геополитикой становится всё менее очевидной.
Новая карта влияния
Сегодня мир делится не только на политические блоки, но и на цифровые экосистемы. Одни страны строят инфраструктуру вокруг американских облаков и платформ, другие — вокруг китайских.
Третьи пытаются создать собственные закрытые системы.
Государства, которые не способны разработать такие экосистемы самостоятельно, становятся полем конкуренции. Более того, приобретённый в одной стране товар вовсе не гарантирует защиты от другой. Например, говоря о той же FindFace, помимо бегства архитекторов на Запад следует отметить также использование западного железа — видеокарты NVIDIA, на которых обучаются и работают нейросети NtechLab, — американские. Процессоры и контроллеры в камерах — часто западные или китайские с западными лицензиями. Если в чипах на уровне железа есть бэкдоры, никакое «суверенное» ПО уже не поможет.
Вот и выходит, что в мире, где маятник глобализации качнулся в противоположную сторону и набирает ход, как космическая ракета после отделения от неё очередной ступени, принадлежность к той или иной экосистеме оказывается равносильна статусу, если не колонии, то подмандатной территории. В то же время политические кризисы, технологические проекты и борьба за стандарты всё чаще оказываются связаны между собой напрямую. Сегодня контроль над территорией уже не гарантирует контроль над государством. Это гарантирует контроль над кодом и протоколами.
