Эмрис Уэсткотт утверждает, что нас обычно раздражает не само по себе лицемерие.
Лицемерие всегда пользовалось дурной репутацией — по меньшей мере со времён Библии. Но почему? Почти единодушное и нередко весьма резкое осуждение лицемерия довольно удивительно, если учесть, во-первых, что в той или иной мере мы все лицемеры, и во-вторых, что это сравнительно безобидный порок. В отличие от жестокости, предательства или бессердечия, лицемерие не имеет очевидной жертвы. Мужчина, проповедующий ненасилие и при этом бьющий жену, безусловно, лицемер — но женщина страдает от его кулаков, а не от его лицемерия.
Как и при любом вопросе, полезно прояснить значение ключевых понятий. Можно выделить три основных вида лицемерия: аффективное, когнитивное и поведенческое.
Три вида лицемерия
Аффективное лицемерие — это заявления о чувствах, которых нет на самом деле: например, говорить, что любишь человека, не любя его. Именно этот вид лицемерия особенно и многократно осуждается в Библии — как в ветхозаветном пассаже, который Иисус цитирует с одобрением: Исаия передаёт слова Бога, обличающего тех, кто «чтит Меня устами, но сердце их далеко от Меня». Мотивы тех, кто притворяется, что чтит Бога, сугубо земные: вводя других в заблуждение относительно своей религиозности, они надеются повысить свой статус, получить материальную выгоду или хотя бы избежать осуждения. Но и сами лицемеры выглядят довольно глупо: они могут обмануть людей, но никак не могут обмануть Бога, видящего в глубины их тёмных сердец и готового покарать их соответственно.
Но всегда ли аффективное лицемерие так уж плохо, когда речь идёт о чувствах к другим людям? Допустим, родитель невольно любит одного ребёнка больше других — должен ли он признаться в этом, если дети спросят? Разве не лучше было бы, с моральной точки зрения, солгать о своих чувствах, чтобы избежать ненужной боли и обид? Или представьте, что коллега получает престижную награду, которой, по вашему мнению, больше заслуживали вы. Совершенно нормальной реакцией была бы горечь и зависть. Стоит ли выражать эти чувства сопернику? Конечно, лучше следовать принятым нормам и лицемерно выразить искренние поздравления — с добавкой «Вполне заслуженно, я уверен» для пущей убедительности.
Когнитивное лицемерие — это заявления о взглядах, которых в действительности не придерживаешься: например, говорить, что веришь в Бога, когда не веришь.
В повседневном общении мы обычно предполагаем, что люди искренне верят в то, что говорят, поэтому, узнав, что кто-то исповедовал убеждения, которых не разделял, мы склонны его осуждать. Зачем лгать о своих убеждениях?
Хотя на самом деле для этого могут быть очень весомые основания. Говорить, что веришь в Бога, когда это не так, Бога не обманет — зато может обмануть испанскую инквизицию. Суров тот моралист, который осуждает людей за ложь о своих убеждениях ради спасения от сожжения заживо. Миллионы людей жили — и до сих пор живут — в обществах, где их перспективы на достойную жизнь испарились бы, если бы они не шли в ногу с религиозными, политическими или моральными нормами. Мученики за свои убеждения, такие как Томас Мор или Дитрих Бонхёффер, проявляют достойное восхищения мужество. Но большинство из нас, скорее всего, больше похожи на Галилея, который публично утверждал то, что знал как ложное, когда ему показали орудия пытки. И кто может его осудить?
Конечно, те из нас, кто не живёт при теократии или жестокой диктатуре, может никогда не столкнуться с подобным испытанием, и порой люди лгут о своих убеждениях по явно недостойным причинам. После выборов 2020 года в США многие республиканские политики утверждали, что верят в то, что выборы были сфальсифицированы или «украдены», — просто потому, что сказать иначе грозило им потерей мест. Но бывают ситуации в жизни любого человека, когда утверждать то, во что вы на самом деле не верите, может быть оправдано. Причиной может быть законный личный интерес, как в случае Галилея; но это может быть и искренняя забота о благополучии других. Например, тяжелобольной спрашивает, думаете ли вы, что он выздоровеет? Или средний студент накануне экзамена — думаете ли вы, что он сдаст? Или друг, собирающийся на свидание, — хорошо ли он выглядит? Большинство из нас дадут ободряющий ответ, даже если он противоречит тому, что мы думаем. Почти все иногда лукавят ради сохранения гармонии. Человек, чья ненависть к лицемерию настолько глубока, что он никогда не делает неискренний комплимент или не прибегает к тактичному уклонению, может считать себя образцом честности — но окружающие будут воспринимать его как самодовольного, негибкого, бестактного и занудного. И с полным на то основанием.
Поведенческое лицемерие — означает совершение поступков, противоречащих декларируемым убеждениям. Примечательно, что именно оно не является главной мишенью библейских осуждений лицемерия. Но когда сегодня люди обвиняют кого-то в лицемерии, они обычно имеют в виду именно это (аффективное и когнитивное лицемерие чаще квалифицируются как неискренность и ложь).
История и современные СМИ предлагают нескончаемый поток примеров. Томас Джефферсон писал, что рабство — это «нравственное растление», тогда как сам покупал и продавал рабов. Жан-Жак Руссо воспевал радости семейной жизни и давал советы по воспитанию детей, при том что собственных детей отдал в приют. Джим Бэккер проповедовал христианскую этику, одновременно накапливая огромное состояние и ведя экстравагантный и распутный образ жизни.
Но здесь возникает принципиальный вопрос: почему, собственно, поведенческое лицемерие вызывает такое отвращение? Мы все слышали — и, вероятно, сами говорили — что-то вроде: «То, что меня в них невыносимо, — это их лицемерие!» Но действительно ли именно лицемерие нас так возмущает?
Rhetoric & Reality Oliver Li
Когда лицемерие действительно имеет значение
Для начала разграничим нравственно значимое и нравственно незначимое лицемерие. Я регулярно и настойчиво высказываю мнение, что решение кроссвордов — пустая трата времени. Если уж хочется потренировать мозг, говорю я, найди что-нибудь более полезное: учи иностранный язык, изучай физику, пиши стихи. Потом выясняется, что я провожу воскресные утра за кроссвордом. Очевидно, я лицемер. Вас это волнует? Конечно, ваше мнение обо мне может немного пошатнуться — но вы, скорее всего, просто посмеётесь над моей непоследовательностью; вряд ли вы почувствуете отвращение или возмущение.
Но теперь предположим, что я осуждаю промышленное животноводство и пропагандирую веганство, а сам втайне ем мясо с промышленных ферм. Когда это раскроется, вы, скорее всего, сочтёте моё лицемерие более предосудительным. Почему? Потому что оно касается вопросов, наделённых нравственной значимостью — в данном случае отношения к животным.
В действительности лицемерие существует в целом спектре нравственной значимости. На одном конце — лицемерный любитель кроссвордов; на другом — священник, злоупотребляющий детьми, при этом проповедующий любовь и доброту. Но теперь нужно копнуть глубже и спросить: действительно ли нас возмущает само лицемерие — даже там, где речь идёт о нравственно значимых вещах?
Рассмотрим гипотетический случай Кима. Он любит изображать из себя политического радикала, критически относящегося к благотворительности. Отечественные благотворительные организации, утверждает он, просто ставят пластырь на худшие провалы капитализма, удерживая революцию на расстоянии. Международные организации — лишь орудие капиталистического империализма. Оба вида благотворительности служат лишь тому, чтобы успокоить совесть сердобольных либералов, не желающих расставаться с комфортом. Но потом выясняется, что в прошлом году Ким пожертвовал 30 000 долларов различным благотворительным организациям. Или возьмём реальный случай немецкого предпринимателя Оскара Шиндлера. Он вступил в нацистскую партию в 1939 году, но на протяжении всей Второй мировой войны, прикидываясь лояльным членом партии, использовал свои фабрики как убежище для еврейских рабочих. К концу войны он спас жизни более 1200 человек. Или рассмотрим одного из самых известных лицемеров в литературе: Гекльберри Финна. В одноимённом романе Марка Твена Гек принимает нравы довоенного Юга, считая, что рабы — законная собственность своих хозяев, и потому полагает, что помогать рабам бежать — всё равно что воровство и смертный грех. Но он помогает Джиму бежать. Плывя вниз по Миссисипи, когда у него есть возможность выдать его людям, охотящимся за беглыми рабами, он защищает Джима, а не предаёт его.
Это три достаточно ясных примера лицемерия в нравственно значимых вопросах. И всё же большинство из нас не будет слишком критично относиться к Киму, Оскару или Геку. Причина очевидна: мы одобряем их поступки, считая, что за ними стоят добрые мотивы и желательные последствия. В случае Шиндлера его маска лояльного нациста — просто необходимость, полностью оправданная тем добром, которое она ему позволяет совершать. В случае Гека мы аплодируем торжеству дружбы, личной преданности и человечности над отвратительной идеологией. Случай Кима немного сложнее. Тот, кто разделяет его критику благотворительности, возможно, осудит его благотворительные поступки. Но большинство из нас сделают вывод, что его пожертвования свидетельствуют о гуманных порывах, которые мы обычно оцениваем положительно. Мы узнаём этот тип: жёсткая внешность, скрывающая мягкое сердце. И если мы всё же критикуем его лицемерие, разве это не происходит главным образом потому, что мы не согласны с его позицией?
Подобные примеры наводят на мысль: когда мы осуждаем лицемерие, нас обычно возмущает не оно само — тем более что одним лицемерам мы даём зелёный свет, а других презираем. Похоже, мы осуждаем лицемеров, чьё поведение считаем предосудительным, и не беспокоимся о лицемерах, чьи действия одобряем. Это становится очевидным, если представить негативный образ Гека — человека, который клеймит рабство как «нравственное растление», но при этом платит агентам за поимку беглых рабов. Или негативный образ Шиндлера — человека, публично осуждающего нацизм и одновременно помогающего арестовывать евреев.
Лицемерие и другие пороки
Это не означает, что нет оснований когда-либо осуждать само лицемерие. Такие основания есть. Очевидно, оно может служить способом, которым злодеи маскируют свои злодеяния или отвлекают от них внимание. Авторитарные политики могут провозглашать веру в демократию, при этом проводя меры, её подрывающие. Здесь лицемерие сознательно используется как средство для достижения предосудительной цели. Лицемерие также может наносить вред, подавая дурной пример окружающим. Родитель, ратующий за гендерное равенство, но не берущий на себя справедливую долю домашних обязанностей, или требующий трудолюбия, но при малейшем поводе звонящий и говорящий, что заболел, показывает детям плохой пример. Те, кто становится свидетелем такого лицемерия, могут последовать тому же или просто стать циниками. Политики, декларирующие солидарность с бедными и при этом усердно набивающие собственные карманы, могут сеять разочарование среди избирателей, ведущее к снижению гражданской активности. Лицемеры обнаруживают и свою ненадёжность: их слова ненадёжны как руководство к их будущим поступкам. Нам нравится, когда люди предсказуемы, поскольку в большинстве случаев это делает жизнь проще и безопаснее.
Итак, да, есть основания критиковать лицемерие. Но всё это редко — если вообще когда-либо — является тем, что мы имеем в виду, когда заявляем о своём «отвращении» к чьему-то лицемерию. Обычно мы не думаем о возможных негативных последствиях, которые лицемерие может повлечь. И снова: мы возмущаемся лишь тогда, когда решительно не одобряем поступки лицемера. Это доказывает, что нас обычно волнует не само лицемерие. Как я уже отметил, люди порой говорят, что их больше возмущает лицемерие, обнажающее предосудительное поведение, чем само это поведение — но если вдуматься, это довольно странная позиция. Кто хуже: политик, открыто выступающий за геноцид, или тот, кто публично критикует геноцид, но при этом не противодействует оказанию финансовой, дипломатической и военной поддержки его исполнителям? Мужчина, регулярно причиняющий серьёзный физический вред своей жене, потому что твёрдо убеждён в наличии у мужа такого права, или мужчина, отрицающий это право, но тем не менее иногда применяющий к жене физическое насилие и впоследствии испытывающий жгучее раскаяние?
За что Джефферсон заслуживает осуждения в первую очередь? За покупку, продажу и владение рабами — или за лицемерие в отношении рабства? Скажем ещё раз: рабы Джефферсона страдали не от его лицемерия — они страдали от его решения владеть рабами и от всего, что из этого следовало. Да, это решение было лицемерным. Но это лишь аспект его решения, а не сам причинённый вред.
Вот аналогия. Если я еду с превышением скорости и становлюсь виновником аварии — травма нанесена не незаконностью моих действий, а самой скоростью. Характер травмы жертвы, испытываемая ею боль и необходимое лечение никак не зависят от того, нарушал ли закон автомобиль, который в неё врезался. Точно так же страдания рабов, которых покупали, продавали, пороли, клеймили, изнуряли работой, унижали и держали в неволе, никак не зависели от того, были ли их хозяева лицемерами. Точно такую же травму можно причинить, не нарушая закона — подобно тому как рабовладелец может причинять страдания, не будучи лицемером.
Само по себе лицемерие, таким образом, непосредственно не причиняет большого вреда. Более того, сердобольные лицемеры, которым в какой-то мере стыдно за своё дурное поведение, возможно, более восприимчивы к исправлению, чем бесчувственные люди, утверждающие и одобряющие те же самые действия. Так почему же люди порой осуждают лицемеров особенно яростно?
Отвращение к лицемерию
Я полагаю, что в значительной мере наше неприятие лицемерия носит по существу эстетический характер — в изначальном смысле слова, то есть связанный с чувственным восприятием. Прибегая к одной из излюбленных метафор Платона, можно сказать: лицемерный человек являет собой неприятное зрелище — человека, не находящегося в гармонии с самим собой. На это намекают сами слова, которые люди используют: их «тошнит» от лицемерия, они «испытывают к нему отвращение». Тошнота и отвращение — висцеральные реакции, которые вызывает близкое соприкосновение с физическим распадом и нечистотами. Подобные вещи оскорбляют наши чувства.
Тем не менее это не может быть всей картиной, поскольку нас возмущает не всякое лицемерие — лишь то, в котором мы находим поведение нравственно предосудительным. Когда мы становимся свидетелями предосудительного лицемерия, мы видим две вещи, которые нам не нравятся: нравственно осуждаемое поведение и человека в разладе с самим собой. Помимо этого, противоречие между заявлениями лицемера и его поступками свидетельствует о неискренности, а наше отношение по умолчанию — осуждать неискренность, поскольку она делает людей более трудными для понимания и для доверия. То, что нам действительно не нравится, — это предосудительное поведение; но порой мы переносим своё недовольство на эстетически неприятное, но сравнительно незначительное зрелище лицемерия.
Некоторые будут утверждать, что лицемерие само по себе не так уж безобидно. Например, некоторые марксисты — в частности, Славой Жижек — утверждали, что лицемерие является неотъемлемой частью капитализма. Согласно этой точке зрения, мегабогатые капиталисты — такие как Билл Гейтс или Джордж Сорос — демонстрируют свою заботу о нуждающихся, жертвуя огромные суммы на благотворительность, однако эти пожертвования делаются из прибыли, несправедливо извлечённой из недоплачиваемых работников. Некоторые компании — например, Starbucks — привлекают клиентов, позиционируя себя как «компании с совестью»: они занимаются «справедливой торговлей», изображают себя экологически ответственными и жертвуют часть прибыли на благие цели — и при этом препятствуют объединению работников в профсоюзы, вытесняют независимых местных конкурентов и во многих отношениях действуют столь же беспощадно, как любая другая компания, стремящаяся к доминированию на рынке. Обеспеченные, либерально настроенные потребители сетуют на несправедливость и разрушительные последствия глобального капитализма, а затем стараются успокоить совесть с помощью символических жестов — покупают органические продукты, бойкотируют отдельные компании, ездят на гибридах, — не отказываясь при этом от процветания, в конечном счёте обеспечиваемого именно той деятельностью, которую они осуждают.
Подобные наблюдения могут привести к выводу, что лицемерие лежит в основе нашей экономической и политической системы. Однако точнее рассматривать лицемерие как следствие, а не причину. Система делает так называемое случайное лицемерие практически неизбежным — по крайней мере для тех либерально настроенных критиков, которые стремятся вести нормальную жизнь, при этом декларируя нравственную озабоченность бедностью, голодом, бездомностью и неравенством (полная ответственность за это: именно это обо мне). Например, мы критикуем регрессивную налоговую политику, а сами пользуемся доступными налоговыми льготами; осуждаем несправедливость в системе образования, но стараемся обеспечить собственным детям хорошие школы; сочувствуем малому бизнесу и делаем покупки на Amazon; осуждаем компании, выступающие против профсоюзов, и ходим в Walmart и Starbucks; призываем к действиям по борьбе с глобальным потеплением и летаем в отпуск или к родственникам. Мы возражаем против эксплуатации работников, но покупаем дешёвые товары их недоплачиваемого труда и участвуем в пенсионных схемах, инвестирующих в фондовый рынок. Мы клеймим промышленное сельское хозяйство за уничтожение экосистем и покупаем его продукцию, а не более дорогие местные или органические альтернативы…
Левого либерала, которому удаётся избежать всех подобных случайных лицемерий и при этом не жить в автономном хозяйстве, найти трудно. Но то же обвинение в лицемерии можно предъявить почти каждому, независимо от политических взглядов. Либертарианцы, выступающие за радикальное сокращение государства, постоянно пользуются финансируемыми из налогов услугами, которые, по их словам, хотели бы урезать. Патриоты покупают иностранные товары вместо более дорогих отечественных. Пацифисты платят налоги, идущие на покупку оружия и финансирование войн. Мы все запутались в паутине, которую плетёт система.
Но именно поэтому направлять своё негодование на само лицемерие — значит идти по ложному пути. Случайно лицемерный эколог, старающийся уменьшить свой экологический след, всё равно причиняет меньше вреда, чем яростный противник природоохранных норм, бесстыдно загрязняющий окружающую среду. Непоследовательные пацифисты всё же лучше, чем хладнокровные поджигатели войны. Мир стал бы лучше, если бы все те, кто трубит о предвзятых, фанатичных и нетерпимых взглядах и действует соответственно, превратились в благонамеренных, сердобольных, случайных лицемеров.
Жижек высказывает схожую мысль, рассуждая о лицемерии либеральных демократий, громогласно заявляющих о своей приверженности правам человека и одновременно поддерживающих режимы, нарушающие эти права. Да, они лицемерны, говорит он, — но «лицемерие бесконечно превосходит любое грубое проявление насилия: оно сохраняет стандарты, позволяющие судить о том, что мы делаем» (Limitations of Democracy, 2003).
Выводы
Подводя итог: лицемерие принято считать серьёзным нравственным изъяном и нередко яростно осуждают. Но не всякое лицемерие плохо. В некоторых обстоятельствах оно простительно (Галилей); иногда его можно использовать как оправданное средство для доброй цели (Шиндлер); и если мы одобряем чьё-то поведение, нам, как правило, всё равно, что оно противоречит его декларируемым убеждениям (Гек Финн). На самом деле, когда мы критикуем чьё-то лицемерие, это обычно происходит потому, что мы решительно не одобряем их поступки; наше нравственное неприятие поведения переносится на противоречие между словами и делами. Однако это противоречие само по себе не является таким уж серьёзным нравственным изъяном. Оно может свидетельствовать о том, что в некоторых отношениях человеку нельзя доверять, — но само по себе оно, как правило, непосредственно никому не причиняет вреда. Наше неприятие лицемерия, таким образом, скорее эстетическое, чем нравственное: диссонанс неприятен, но сравнительно безвреден.
Мягкосердечный лицемер всё же предпочтительнее искреннего жестокосердного грубияна.
© Эмрис Уэсткотт, 2026
Эмрис Уэсткотт — заслуженный профессор философии Университета Альфреда (Нью-Йорк), автор книг «Мудрость бережливости» (2016) и «Добродетели наших пороков» (2012).
