Хорхе Луис Борхес утверждал, что вся мировая литература вечно пересказывает всего четыре базовых сюжета, восходящих к «Илиаде», «Одиссее», мифу о Ясоне и Новому Завету. Постмодерн искренне верил, что на этом всё и закончилось: история подошла к финальной черте, за которой наступает уютный мир вечного пасьянса, где нам остается лишь с легкой ухмылкой тасовать старые истины, догмы и цитаты. Но наступившие — уже не пост-, а метамодернистские — времена жестко опровергли эту иллюзию. Стремительный прогресс буквально деконструирует привычный уклад, отворачиваться от перемен больше невозможно, но вот парадокс: наши главные технологические достижения — включая тот же искусственный интеллект — не производят принципиально новых смыслов. Они лишь на колоссальных скоростях перерабатывают и рекомбинируют старые. В оборот идут уже не четыре великих борхесовских цикла, а весь гигантский архив текстов, накопленный человечеством. В этой новой реальности любой мало-мальски известный сюжет — от античного эпоса до бульварного чтива — превращается в потенциальное чеховское ружье, которое в любой момент может выстрелить в прямом эфире. Мы уже видели, как эти ружья стреляют на полях большой политики и войны, превращая сражения в скандинавский Рагнарёк из баллады Михаила Елизарова про Игорька, оживляя белогвардейскую реконструкцию Стрелкова или толкая радикальных сионистов к буквальному воплощению библейского пророчества о восстановлении Храма. Но в арсенале эпохи нет снобизма: там, где заканчивается высокая эсхатология и начинается криминально-медийный триллер, со стены снимают старый французский роман 1911 года. Именно поэтому интервью беглого Егора Буркина («Мексиканца») бесполезно разбирать с точки зрения журналистики или сухого фактчекинга. Перед нами не явка с повинной и не слив компромата, а выстрел того самого ружья — классический ремейк «Фантомаса» Пьера Сувестра и Марселя Аллена.
Чтобы понять, почему этот спектакль так безотказно сработал на постсоветскую аудиторию, нужно вспомнить, чем вообще был «Фантомас» для позднего СССР. Поколение 80-х застало уже не саму французскую кинотрилогию с Жаном Маре и Луи де Фюнесом, а исключительно дискурс о ней. Фильм почти никто не видел своими глазами — он существовал как устный фольклор, запретный плод, который пересказывали со слов старших и который, по легенде, запретил лично Брежнев. По дворам гуляли дразнилки про обритых налысо мальчишек и мем «Сними маску, я тебя узнал, ты — Фантомас». Когда же в 90-х кино наконец вернулось на экраны и его удалось посмотреть, многие испытали легкое недоумение: за зловещей репутацией скрывалась довольно наивная, местами буффонадная комедия. Но в том-то и суть явления: миф всегда оказывается больше и страшнее оригинала.
Впрочем, удивляться тут нечему — вся позднесоветская эстетика 80-х сама по себе была сплошным «Фантомасом», царством гипертрофированных масок и двойного дна. На официальной сцене застыл монументальной, почти неживой маской Иосиф Кобзон, о теневых связях которого шептались на каждой кухне. Рядом бунтовал карнавальный балаган Аллы Пугачевой — вечной женщины-личины в балахонах и гриме Арлекино. А из хрипящих магнитофонных катушек звучал голос Владимира Высоцкого — опять же голос без картинки в официальном эфире, всезнающий теневой герой, вещающий «всю правду» о подворотнях, лагерях и власти. Но главным, подлинным Фантомасом той эпохи была сама Галина Леонидовна Брежнева. Невидимая для телевизора героиня народных легенд про закрытые оргии на госдачах, чемоданы бриллиантов и ручного министра внутренних дел Щёлокова. Именно она воплощала главный советский миф о всемогущем Закулисье, где законы не действуют, силовики стоят на посылках, а настоящие хозяева жизни вершат судьбы в тени.
Здесь кроется ключевая генетическая связка всей этой истории: и клан Брежневых, и нынешние «Бенины дети» вышли из одной точки на карте — из Днепропетровска. Именно «днепропетровские» в свое время принесли в сухой партийный официоз барочный размах теневой империи, превратившись в первый коллективный прообраз всесильного Фантомаса. Спустя десятилетия выросший на той же почве Игорь Коломойский стал недостающим звеном между советским номенклатурным мифом и цифровой эпохой. Беня и сам годами осознанно косил под Фантомаса, эксцентричного суперзлодея-трикстера: превращал любой скандал, допрос или корпоративную войну в циничный стендап, пранковал оппонентов, сбивал пафос фирменной ухмылкой («Кофе пойдешь пить?») и управлял страной через телеэкран. То, что при Брежневых пряталось за высокими заборами госдач, «Бенины дети» вывернули наизнанку, превратив в публичный метамодернистский карнавал. И сегодняшний Егор Буркин с его рассказами про «полторы тысячи днепровских колл-центров» — не случайный гастролер, а плоть от плоти той же школы.
Наследники Бени — выходцы из криворожско-днепропетровского «95-го квартала» — довели эту эстетику до логического предела, превратив управление страной и большую политику в бесконечный эстрадный скетч. Кровавый, разумеется, но в наше время это лишь повышает привлекательность скетча. В мире, где государство само стало телевизионным шоу, любое серьезное обвинение или криминальный сюжет неизбежно перерабатывается в элемент балагана, в котором смешная или дерзкая реплика весит больше, чем уголовное дело.
Тут прозвище Буркина — «Мексиканец» — перестает быть просто географической меткой и превращается в точную жанровую подсказку. Именно в Мексике информационная стратегия «фантома» отточена до индустриального стандарта: тамошние боссы картелей вроде Эль Майо или покойного Эль Менчо десятилетиями держали страну в страхе, оставаясь тенями без свежих фотографий, и общались с властями через уличные баннеры-«наркомантас». А когда самый известный из них, Эль Чапо, все-таки решил выйти из сумрака, он выбрал для легитимизации американского актера Шона Пенна — того самого посланца Голливуда, который спустя шесть лет, в 2022-м, стал главным символом поддержки «квартальной» власти со стороны мировой богемы, вплоть до передачи своего «Оскара» Зеленскому. Большая политика, голливудская фабрика грез и наркопиар окончательно слились в единый продюсерский цех.
Буркин просто взял эту проверенную формулу — смесь «квартального» перформанса, мексиканского наркопиара и французского романа о Фантомасе — и разыграл ее в украинском медиаполе.
Человек без лица. Скрытая камера, затемненный силуэт и кокетливая игра в географию («Латинская Америка большая»). Как и у героя Сувестра и Аллена, у него нет биографии — есть только голос и тень, в которую зритель сам вписывает нужный масштаб.
«Это была моя психологическая игра». Реакция на пленки НАБУ с обсуждением расправы над Денисом Бигусом — эталонный ход Фантомаса. Пойманный на жестокости злодей не оправдывается, а смеется в лицо следователям: мол, я просто нагонял жути, чтобы сбить цену за «крышу». Жестокость легким движением руки превращается в тонкий психологический расчет.
Кнопка самоуничтожения. Заявление о том, что в случае ареста в его доме найдут ноутбук, из-за которого «многие выйдут сами на себя», — прямой аналог адских машин из бульварных романов. Неприкосновенность через тотальный шантаж.
Магия гигантских чисел. Полторы тысячи колл-центров, 20 миллиардов долларов оборота, 370 миллионов на взятки и чемоданы по 15 миллионов в «Мерседесе» V-класса. В бульварной драматургии злодей не ворует мелочь — он покупает министров оптом.
Комиссар Жюв, перешедший на сторону злодея. Силовики в рассказе Буркина выглядят суетливыми и жадными персонажами из французской комедии. Но реальность тут же дописала сценарий круче любого кино: пока «Мексиканец» вещал из тени, вся вертикаль СБУ по разнарядке — с фиксированной таксой от 50 до 150 тысяч гривен и обязательным скриншотом квитанции для начальства — за несколько дней через 1600 транзакций собрала 65 миллионов гривен на залог для фигуранта того же дела «Карфаген», генерала Сергея Дуки (который при обыске отбивался от детективов НАБУ пистолетом и разбивал технику молотком). Складчина всего ведомства на выкуп своего босса и аплодисменты людей в форме у ворот СИЗО — это уже чистая эстетика тайного братства Фантомаса, где государственная служба окончательно слилась с криминальной романтикой.
Журналист Фандор в панике. Интервьюер Василий Тимошенко идеально отыграл роль Фандора: в погоне за сенсацией взял интервью у тени, а наутро записал перепуганный ролик о том, что ему страшно, ему звонят «разные люди» и он навсегда завязывает с политикой.
В итоге этот спектакль сработал безотказно вовсе не потому, что зрители поверили каждой цифре Буркина. Просто постсоветскому человеку не нужен скучный фактчекинг — ему с 80-х годов привычен запретный шепот с магнитофонной кассеты о том, как устроено тайное Закулисье, где живут Галина Леонидовна, Беня и безымянные хозяева жизни.
Буркин продал публике не правду, а идеальный сериальный сценарий, в котором чеховское ружье столетней давности выстрелило точно в цель. Зловещий смех стих, экран погас, но на столе осталась пустая визитная карточка, на которой медленно проявляются буквы: «Фантомас». И в эпоху метамодерна мы точно знаем: это еще не последняя серия.
